Во дворике у нас, в Баку,
Ложится скатерть кружевная,
Черешня белая — в соку,
Армуды в ряд — блестят, сияя.
И каждый вечер я считаю:
Стаканов больше, чем нас всех.
Бабуля: «Этот — тем, кто с краю,
Кто постучит», — и прячет смех.
Звон армудов, звон на блюдцах,
Сахар — за щекой кусок,
С моря рвёт хазри, и бьются
Скатерть, сохнущий носок.
Вдовец, сосед с балкона, Гарик,
Всё поливал свою герань,
И капли — в чай и на фонарик,
И бабка: «Хватит! Перестань!»
Звон армудов, звон на блюдцах,
Сахар — за щекой кусок,
С моря рвёт хазри, и бьются
Скатерть, сохнущий носок.
А нынче — стук. И у калитки
Он, в шляпе, с розой, сам не свой,
Отглажен до последней нитки.
А роза — с нашей клумбы. Той.
Звон армудов, звон на блюдцах,
Сахар — за щекой кусок,
С моря рвёт хазри, и бьются
Скатерть, сохнущий носок.
А бабка: «Сядь. Тебя не звали», —
И налила в восьмой, пустой,
Щербатый, тот, что мы считали
Лет десять лишним за едой.